ПИСЬМО Д-РА ШТАНГЛЯ
Д-р Виллибальд Штангль
Президент Медицинской палаты Нижней Австрии Тульн, Австрия
21 августа 2006 года
Германская новая медицина д-ра Хамера
Моё первое знакомство с открытиями д-ра Хамера относится к 1992 году. Я подробно изучил его исследования и на компьютерных томограммах мозга обнаруживал проявления и развитие кольцевых конфигураций именно так, как он описывал их в своей книге «Krebs – Krankheit der Seele» («Рак — болезнь души»).
Кроме того, я тщательно изучал истории болезни своих пациентов, пытаясь выяснить, что могло вызвать эти изменения — так называемые очаги Хамера. Каждый случай, по моим наблюдениям, подтверждал, что пациенты переживали либо продолжали переживать острые эмоциональные конфликты, которые в конечном итоге сопровождались серьёзными изменениями в различных органах — воспалением, потерей функции, опухолями и даже психологическими изменениями. Я также заметил: чем больше пациент был готов открыто и без стеснения говорить о конфликте, тем выше, по моему впечатлению, были шансы воздействовать на болезнь у её источника и добиться выздоровления. Но к этому я ещё вернусь.
Медицинские открытия д-ра Хамера неоднократно отвергаются как бред сумасшедшего [см. раздел комментариев ниже].
Поэтому я был крайне удивлён, прочитав статью о посттравматическом стрессовом расстройстве, опубликованную в Medical Tribune 18 февраля 2004 года (№ 8), авторами которой были следующие врачи:
проф. д-р Александр Фридманн (Университетская психиатрическая клиника, Вена, Австрия);
прим. д-р Давид Выссоки (руководитель Центра психосоциологии ESRA, Вена, Австрия);
д-р Мария Штайнбауэр (Университетская психиатрическая клиника, Грац, Австрия).
Авторы указывают, что эмоциональная травма, переживаемая как чрезвычайно угрожающая или разрушительная, может вызвать состояние глубокого отчаяния. Не имея возможности справиться с ситуацией, человек чувствует себя беспомощным и неподготовленным. «Этот психологический шок разрушает мир человека. Можно говорить о сильном ударе, который не только создаёт пробоину, но и вызывает сейсмические волны. Весь человек превращается в зону бедствия. Такие острые психологические травмы оставляют в мозге следы, которые можно обнаружить с помощью ПЭТ/МРТ-исследований». Концентрацию нейронных связей в области лимбической и паралимбической системы, возникающую после такого воздействия, авторы называют «структурами страха». Д-р Выссоки указывает, что социальная сеть расширенной семьи, устойчивые личные отношения и способность формировать привязанности являются важнейшими защитными факторами, помогающими человеку выйти из этого состояния.
Незадолго до этого сообщения в Austrian Medical Journal 1/2 от 25.01.2004 появилась статья «Визуализация мозга: психические заболевания видимы». В ней подчёркивалось, что с помощью функциональной МРТ исследователи впервые могут наблюдать психические нарушения на экране, поскольку психическое расстройство, особенно у пациентов с шизофренией, сопровождается одновременным изменением функций мозга, преимущественно в лобной доле и лимбической системе. Вывод состоял в том, что будущие методы лечения смогут опираться на более прочную основу. Пока всё хорошо.
После этого я написал письмо в Medical Tribune и обратил внимание на то, что опубликованные ими открытия не являются новыми и уже содержались в хабилитационной работе д-ра Хамера, которую он представил в Тюбингенский университет двадцать лет назад. До сегодняшнего дня ответа я не получил.
Если сравнить формулировки профессора Фридманна с формулировками д-ра Хамера, сходство поражает. Слова различаются, но содержание, на мой взгляд, точно отражает то, что обнаружил и описал д-р Хамер.
«Чрезвычайно острое переживание, которое застаёт человека неподготовленным, словно на неверной ноге, и заставляет его чувствовать себя совершенно беспомощным!» Затем воздействие можно зафиксировать в определённых областях мозга. Одни называют его «сейсмическими волнами», другие — «кольцевыми мишеневидными конфигурациями». В чём разница? Д-р Хамер выступает за максимально полное разрешение конфликтов; д-р Выссоки предлагает определённые защитные факторы, позволяющие справиться с эмоциональной травмой. Хамер идёт дальше и описывает изменения различных органов в зависимости от вида конфликта: конфликты потери — яичники, яички; конфликты территориальной потери — заболевания сердца с инфарктами, приступами стенокардии;
конфликты испуга — гортань;
конфликты смертельного страха — лёгкие; сексуальные конфликты — рак шейки матки; конфликты жидкости — рак почки, гипертония;
конфликты самообесценивания — заболевания костей и нарушения крови.
Гораздо больше можно найти в публикациях д-ра Хамера.
Если уделить время сопоставлению снимков мозга с рассказами пациентов об их конфликтах и конкретных эмоциональных переживаниях, точность выводов д-ра Хамера, по моему мнению, поражает. Как уже говорилось, разрешение конфликта значительно повышает шанс на выздоровление. Однако из практического опыта я должен признать, что пациенты зачастую уже не способны разрешить свои конфликты: либо они не могут выйти из конфликтной ситуации, либо пережили слишком много рецидивов и умирают.
Как правило, пациенты хотят избавиться, например, от опухоли, где бы она ни находилась. После операции следующим этапом обычно становятся облучение или химиотерапия. Но прежде всего было бы важно выяснить, что вызвало болезнь, чтобы можно было эффективно воздействовать на её причину. Великая заслуга д-ра Хамера, на мой взгляд, состоит в том, что он смог определить эти причины. Разрешить конфликты может только сам пациент при условии, что он достаточно информирован и получает поддержку (см. также замечания д-ра Выссоки в этом документе). Обычно времени на это не выделяют. Вместо этого, как утверждает автор письма, профилактически применяют сильное облучение или химиотерапию, которые, по его мнению, не помогают, поскольку эмоциональная ситуация пациента остаётся без внимания. Далее Штангль приводит критическую позицию одного немецкого онколога с многолетним опытом в отношении такого послеоперационного лечения и заявляет, что тот отрицал его успехи, утверждая, что химиотерапия не продлевает жизнь и резко ухудшает качество оставшегося времени. Эти утверждения отражают позицию автора письма и цитируемого им врача; они не являются общепринятым выводом современной онкологии.
Моя ежедневная медицинская практика, а также опыт в моей большой семье снова и снова показывают мне, что можно обойтись без этих изнурительных «послеоперационных действий», если пациент получает возможность жить в безопасной обстановке. С моей точки зрения, д-р Хамер открыл дверь к более глубокому пониманию развития болезней. Разумеется, ничто не бывает окончательным и завершённым — наши знания постоянно дополняются. Если другие врачи совершенно официально публикуют те же наблюдения, почему, спрашиваю я, достижения д-ра Хамера не признаются?
Похоже, пока живы д-р Хамер и его противники, никто не может отступить и изменить прежнюю позицию: однажды отвергнут — отвергнут навсегда. То же произошло в своё время с д-ром Игнацем Земмельвейсом. Лишь после смерти обеих противоборствующих сторон ему поставили памятник и назвали в его честь клинику. Сегодня мало кто из врачей знает, что он умер в отчаянии в психиатрической больнице. Повторяющаяся драма истории медицины! Очевидно, здесь применяются двойные стандарты. Это противоречие необходимо особенно подчеркнуть, поскольку Тюбингенский университет, по утверждению автора, юридически обязан проверить открытия д-ра Хамера, но упорно — и отчаянно — отказывается от такой возможности независимо от того, верны его открытия или ошибочны. У меня нет слов.
В 2009 году Ральф Мосс, Ph.D., почётный член Немецкого общества онкологии, написал «ОТЧЁТ» под названием «German New Medicine — Hope or Hoax?» («Германская новая медицина — надежда или обман?»). Там он пишет: «Я также полагаю, что поведение Хамера, по крайней мере с того времени, когда он начал продвигать GNM, было поведением человека, страдающего тяжёлым психическим заболеванием; однако я не имею квалификации определять, каким именно». Далее: «По моему мнению, европейские власти были правы, пытаясь не допустить такого человека к медицинской практике, а его заключение под стражу было глубоким актом справедливости по отношению к пациентам — прошлым, нынешним и будущим» (стр. 88).
Мосс отвергает кольцевые конфигурации на КТ мозга и интерпретирует видимые признаки активности Биологической специальной программы как «артефакты и недостаток способа, которым КТ-аппараты иногда формируют изображения». Источник: Ральф Мосс, «German New Medicine — Hope or Hoax?» (стр. 38).
  Ральф Мосс критикует исследования КТ мозга д-ра Хамера, сравнивая кольцевые конфигурации на снимках мозга с изображениями «кольцевых артефактов в неодушевлённых объектах», например с КТ головки цилиндров Volkswagen.
В 2006 году д-р Райнер Хартенштайн, президент Баварского онкологического общества, написал статью для немецкой газеты Passauer Woche. В ней Хартенштайн назвал Германскую новую медицину «туманным, иррациональным и псевдонаучным медицинским учением одиночки, распространение которого необходимо предотвращать всеми доступными юридическими средствами». Исходная страница возражает, что он не представил доказательств ошибочности открытий д-ра Хамера, и отмечает, что Хартенштайн предупреждал пациентов не доверять «этому абсурдному вероучению». В ответ на обвинения д-р Хамер пригласил д-ра Хартенштайна на проверочную конференцию, чтобы тот подтвердил свои обвинения или отказался от них. Хамер предлагал продемонстрировать точность своих медицинских выводов перед видеокамерой на любом количестве случаев пациентов и предложил, чтобы проверку контролировали несколько профессоров естественных наук для обеспечения научной корректности процедуры. Он просил провести конференцию как можно скорее. В интернет-петиции, запущенной в Канаде через этот сайт, авторы страницы также призывали д-ра Хартенштайна принять приглашение на научную оценку GNM.
Д-р Хартенштайн отказался — авторы страницы сравнивают это со священнослужителями, которые отказались смотреть в телескоп Галилея, потому что буквально не хотели видеть доказательства собственной неправоты.
  |
